Старый красный автомобиль тихим ходом, словно ползая, доехал до перекрестка и остановился. Открылась левая задняя дверца, и вышел парень 20—25 лет. Как будто против своей воли надев солнцезащитные очки, сморшил лицо, взял маленький чемодан и направился в сторону дороги, что круто поднималась вверх — в сердце села, - покрытой неровным булыжником самой природой. Водитель авто махнул рукой, парень ответил, и они продолжили каждый свой путь.
Жаркое летнее воскресенье большинство селян собрало в церкви, и узкие улочки пустовали, а некоторые — семидесяти- и восьмидесятилетние старики, - наклонившись над землей, усердно что-то копали, пропалывали. Парень посмотрел на них, покачал головой и, усмехнувшись, подумал: «Интересно, что же они собираются с собой забирать на тот свет… Кому и что они этим доказывают?».
Он продолжал подниматься по неровной, местами даже вовсе непохожей на дорогу, улочке, надеясь встретить кого-нибудь, обменяться парой слов и оживить несколько воспомнинаний. Но на улицах не было никого: некоторые находились в церкви, остальные же, собравшись у кого-нибудь, пили кофе или просто общались либо сидели где-нибудь в лесу. Словом, лучами солнца наслаждались только молодые зеленые листья, трава и птички, которые, вяло, пели о чем-то, тоже укрывшись от солнца.
Парень дошел до стоящего в центре села старого дерева грецкого ореха. Оставив небольших размеров чемодан на камне, он подошел к струе чистой воды, что блестела, озаренная солнцем. Напившись холодной родниковой воды, он взял чемодан, медленно зашагал дальше той же извивистой дороге.
Пятнадцать-двадцать минут спустя, он дошел до своего дома, который располагался на высоком холме, на самом востоке села. Дом был заперт, и хозяина встретил старый рыжий пес с длинным высунутым языком, тяжело дышащий жарким июльским воздухом. Слюна капала на его лапы, а полузакрытые глаза выражали некую мудрость, свойственную лишь благороднейшим из людей. Он, узнав хозяина, лениво встал и подошел к нему, своим видом показывая, что тот принят и узнан.
Никто не знал, что именно в этот день приедет Альберт, поэтому и, кроме пса по кличке Чижик, никто не вышел встречать его.
Он прошелся по саду. Наслаждаясь каждым глотком воздуха, словно пьет сам напиток жизни, дошел до высокого вишневого дерева, подстелил под его тенью легкий летний пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки и прилег. Пес подошел, лег рядом, положив голову на колени хозяину. Парень закрыл глаза и, уставший с дороги, тут же заснул.
Веселый лай пса разбудил его. Он открыл глаза. Какие-то голоса доносились до него, среди которых он различил голос матери, бабушки, сестры и соседки. Последнюю женщину он не смог узнать по голосу. Парень свистнул громко и пошел в сторону голосов.
Женщины обнимали его с заплаканными глазами и не хотели выпускать из своих объятий. Он же все повторял, оказавшись в не очень ловком для себя положении:
- Ну, все, хватит же…
А голос, который показался тогда незнакомым парню, принадлежал его подруге детства — дочери старой милой соседки.
Они вошли в дом.
Все они знали о болезни парня и о причине его возвращения в село. И как бы они не старались улыбаться, скрывать мрачный, грызущий душу портрет горя, все равно глаза парня сжигали эту переплетенную великой любовью перепонку и в глубине их сердец отыскивали ту боль, видеть которую он, однако, очень старался избегать.
Улыбался и он, спрашивал о том, о сем, чтобы отвлечь окружающих от этой скудной реальности хоть на какое-то время. А они, его родня, охотно отвечали на его вопросы, стараясь также оттолкнуть застывшую в воздухе горьким смрадом действительность.
Обожженная пламенной тоской бабушка сидела рядом с внуком и своими старыми, но пока еще живыми и чистыми глазами смотрела на него, его каждое движение, речь, мимику повторяя в душе. И все это выдалбливалось на ее измученном сердце, пурпурным пламенем надписывалось там, в глубинах, чтобы никогда не покидать больше ее.
Секунды радости всегда проходят быстро и навсегда исчезают в пространстве, растворяясь звеня. Пустота наступает после радости, пустота, что окутывает нас и может наполниться новой радостью, новым счастьем, или горечью, или каким-то другим чувством.
- Ну, внучек, - сказала бабушка со стоном, - как лето в Москве, Ереване?
Внук улыбнулся многозначно и ответил с опозданием.
- Одинаково, бабушка, одинаково тоскливое и… последнее! Поэтому я и приехал к вам, приехал, чтобы отдохнуть, ото всего… навсегда отдохнуть.
Улыбки на лицах и блеск в глазах мгновенно сменились мраком и унынием. Старая женщина тысячу раз пожалела о том, что ее неосторожность позволила ей задать такой вопрос и причинить боль своему внуку.
Парень продолжил.
- Э-эх! Бабушка! Не грусти. Подумаешь, твой внук раньше встретится со своим дедом там, чем ты… Когда в Москве сказали, что у меня опухоль на мозгу, и что мне осталось жить максимум месяц, я решил приехать сюда. После посадки из аэропорта «Звартноц» я сразу же отправился к армянским специалистам, обманывая себя какими-то надеждами. Однако и то, что они сказали, не обрадовало меня… ведь они почти слово в слово повторили то, что я тремя днями раньше услышал от московских врачей… Ну, я и поторопился в Грузию, сюда, чтобы рядом с вами провести свои последние дни, веселиться, - последняя фраза так неожиданно зазвучала, что на заплаканных лицах появились тонкие линии удивления, еле заметные.
- Альберт!.. — произнесла бабушка, и слезы покатились с ее глаз.
Капли слезы блестели также в глазах и на щеках остальных женщин.
- Дамы, что это значит?! - воскликнул парень, улыбнулся и продолжил уже про себя: "А в Тбилиси я даже не поеду…".
Он промолчал несколько минут, потом резко посмотрел на лица присутствующих и произнес:
- Прошу вас, своими слезами, грустными, бессильными взглядами и красными от слез глазами на напоминайте мне о ближайшем моем соитии с землей… Жизнь ведь… прекрасна и светла… просто… просто мы не умеем жить, искажаем картину жизни своими протестами, криками, плачем… И каждая капля пролитых нами слез оборачивается новым горем. — Он произнес эти слова под тяжким грузом давящего на него чувства вины, вины за то, что заставлял проливать слезы, сам… мешал своим любимым жить нормально.
И освободившись от этого груза, он даже улыбнулся, но мимика не подчинилась, и мрачное лицо лишь заблестело от пота. Парень продолжил:
- И мы потом говорим, что жизнь жестока. Но это не так. И что же делать, раз моя история такова, и я покину эту жизнь в двадцатидвухлетнем возрасте. Я спокоен. Большего не написано, а я не в силах продолжить свою жизнь, потому что выдумавший мою судьбу наградил меня такой болезнью, которую преодолеть я бессилен… Эти две недели — последние дни моей жизни, и я прошу вас, хотя сам знаю, что прошу многого, ну, улыбайтесь, забудьте о моей болезни, о том, что скоро умру: через две недели она — эта смерть — и так моя… навсегда. — Несколько секунд тяжело дыша, он сказал: - Тяжело и сложно очень, да, но умоляю, постарайтесь скрыть свою боль. Пусть, хоть и бронзовая, но улыбка останется со мной от этих дней.
Смятые от последних слов парня, женщины горько рыдали, не сдерживаясь. Но труднее для него было произнести эти слова. Он встал, покачал головой и сказал:
- Нет… это сильнее вас. Собственную смерть я смирился встретить так рано, вы не смиритесь.
Дверь, заскрипев, закрылась за ним.
Солнечный и яркий летний день наполнил этот дом какой-то мрачностью, стены казались холодными и чужими, а солнце бессильно было согреть камни этих стен, обитателей этого большого дома.
К вечеру подул легкий зефир. Плененный им, парень вышел из дома, желая уйти от той грусти, которая как мутная чернильная масса заполнила его родной дом: это было его возвращение, его присутствие в этом доме.
Марина, его сестра, и дочь соседки — Анна — решили пройтись до старой часовенки за садами, на востоке. Мать, бабушка и соседка сидели под тенью вишенного дерева, хотя лучи солнца вовсе не обжигали так жестоко, как это бывает днем в тех краях. Парень подошел к ним, глубоко вдохнул и сказал, чтоб нарушить тишину:
- Мама, хочу завтра пойти в горы, хочу ружье с собой взять…
Женщины с удивлением посмотрели на него. В его голосе звучало ожидание одобрения со стороны матери, символическое ожидание символического одобрения, но такое приятное в столько горький момент.
- Ничего страшного не случится, я давно уже взрослый, - в свойственной ему манере попытался пошутить он.
Мать почувствовала, что сыну трудно оставаться с ними рядом, видеть их угрюмые, посеревшие, как свинец. от душевной боли лица, саму их боль, причиной которой был он — Альберт. Эта женщина — его мать — действительно либо "не умела жить", либо судьбу ее выдумал некто бездушный и безжалостный. На пальцах можно было сосчитать все счастливые дни, которые были у этой женщины за двадцать шесть лет супружеской жизни. Поначалу свекровь и свекор не давали покоя, пока дети чуть не подросли, потом долгая болезнь и смерть младшего сына истощили ее, а теперь, когда она только начала радоваться успехам старшего сына, слепой рок, мучая, убивал его, нанося еще один удар по ее хрупкому, не потерявшему свою нежность, материнскому сердцу своим чугунным кулаком.
В этой жизни кто не верит в судьбу и свое счастье лепит сам со своих юных дней, тот многое может изменить, но не все. Жизнь любит, когда для человека настоящее — это и будущее, и прошлое. И тот, кто не верит в судьбу как в предопределенность всего, невзгоды и неудачи приписывает своей лени и ошибкам, а не считает их забавами рока. Таких мало очень: люди боятся восставать против судьбы. И часто их страх превращается в нечто, что в их понятии и является роком, издевается над ними, пытает их, чья жизнь и так с рождения изуродована… другими людьми… Но эта женщина не была в числе тех, кто взбунтовал…
- Бери, сынок, ты — уже взрослый, - ответила она, незаметно для себя повторив слова сына.
Альберт ушел от них, оставил их наедине с грустью, охватившей их.
Проведя с сельской молодежью несколько часов, после заката Альберт направился домой.
Звезды родного неба, что с детства порождали в его душе мечты, казались такими холодными и бесплодными теперь, а их блеск — таким фальшивым. Он смотрел вверх — на звезды и, казалось, жалел о том, что и они погаснут когда-нибудь, подобно тем снам, что безвозвратно угасли в его душе, оставив пепел, который уже ни одна буря не развеет. Но, прежде чем исчезнуть без следа, в сердцах тысяч мечтателей они зажгут новую надежду, способность мечтать, и научатся летать, порхать боязливые сердца. Теперь Альберт понимал, почему же эта живая иллюзия оказалась обманом для него… У него больная была душа, больна доселе неведомой болезнью, и смерть шагала рядом с ним, бросая тень на все чувства. И после смерти от него ничего не останется с живущими. И чувства со временем угаснут. Может, они иногда будут вспоминать его…
В своих мыслях Альберт создал несколько собеседников и теперь спорил с ними. Он полагал, что смерть лишь на секунду, на миг, овладевает человеком, в то время, когда другие жизнь считают мгновеньем в вечности смерти, тишины. А жизнь — это бесконечный смех, его неугасаемое эхо, сверкающая улыбка, что будет гореть без конца, трепет страсти, что будет дрожать в холодной пустоте, пламенем стыдливости сжигая сердце, печатью поцелуя выдалбливаясь на губах — вечно и незабвенно…
"Нет, - твердил Альберт, перебивая своих "оппонентов", - смерть — это средство для перемещения в иной мир. Ну и что, что так боятся этого люди. И никто не вправе твердить, что все происходящее в этом мире, в жизни этой, - бессмысленно. Но надо жить и не думать о смерти, потому что все равно, думаешь ты о ней или нет, она есть и никуда не исчезнет. Ее никто не отменяет. Она найдет вас так же, как и меня. Однако, живя со страхом смерти, жизнь превращается в страшные… прятки. Но о ней нельзя и забывать, как, допустим, о том, что вне земной атмосферы пространство скупо и безвоздушно".
Так, споря со своими мыслями, Альберт дошел до серых ворот своего дома и встретил Анну. Она осторожно закрывала за собой калитку, избегая скрипов заржавевших петель.
- Привет, Анна. С Мариной сидела? - спросил он, подойдя ближе.
- Да, - ответила девушка, которая не заметила, как Альберт приблизился, но, видимо заметила его присутствие до начала диалога.
- Что-то ты сегодня рано уходишь. Помню, сидели вы там с ней до полуночи, говорили о чем-то своем, а сейчас лишь половина одиннадцатого, и ты уходишь, - посмотрев на часы на левой руке, сказал парень. — А! На свидание спешишь.
Они тихо улыбнулись, но темнота проглотила свет их улыбок.
- Тебя кто-то ждет? - уже более серьезно спросил Альберт.
- Нет, конечно, кто же должен меня ждать. Кроме матери.
- А не хочешь со мной звездами полюбоваться. Сегодня нет луны. И они особенно яркие. А еще — помнишь, как в детстве ложились на сено и смотрели на сверкающие глазки ночи. — Альберт оторвал взгляд от неба и продолжил — с подавленной от грусти болью в голосе, которую он скрывать и не старался. — трое нас осталось — я, ты и Марина. Братишку моего — болезнь проглотила. Каким сорванцом был, но эта болезнь отняла его радость, способность смеяться, а потом и жизнь. Артема в армии убили, а остальные разбежались кто куда и все забыли… Давай позовем Марину и вместе посидим, вспомним все и всех.
- Ладно, пойдем, - согласилась Анна, незаметно для Альберта вытерла слезы и пошла впереди него по каменным ступенькам, края которых освещал тусклый слой электрического света, что слабо лился из окна.
И вот, минуту спустя, три тени лежали на подостланном на свежей траве одеяле. Земля дышала беременной и полной жизни свежестью семян растений, которые завтра должны были стать или каким-нибудь голубым цветком либо благоуханным тмином. И вдыхая этот свежий воздух, парень чувствовал, как жизнь покидала его, и эта сверхъестественная сила цветения не поможет больше ему. Но то прекрасное зрелище, что открывалось перед их глазами, заставило его забыть… не думать об этом.
Звезды казались все ближе пленительнее, и свет их был такой живой, что организованный сотнями разнообразных насекомых и другими ночными тварями концерт, казалось, заставлял чувствовать движение планеты, Системы, Галактики.
Внезапно, среди разбросанной, но тесной толпы мерцающих звезд, появилась сверкающая, блестящая точка еще больше и ярче остальных. Она с огромной скоростью летела вниз и, приближаясь к горизонту, погасла, на краткий миг оставив светящийся след из сияющей, густой пыли. Этот полет болида вернул молодых мечтателей из глубин космоса на Землю. Но свет звезд так ярко отражался в их глазах, что те тоже казались звездами.
Укрытый пеленой гущи земного мрака, Альберт улыбнулся и спросил:
- Загадали что-нибудь, пока звезда угасала?
- Да, - вздохнула Анна.
- Но интересно, исполнится когда-нибудь хоть что-то из того, что мы с детства загадываем, - сказала Марина, как будто продолжая мысль Анны. Но в ее голосе не звучало вопроса.
- А я знаю, что вы загадали, - неожиданно произнес Альберт. — Это небо слышало столько мечтаний, тайных искренних признаний, что всегда текли из двух сердец, и столько одиноких мечтателей тонуло в этом небе, но оно, это небо, устало благословлять свет их исполнения и сейчас только смеется нелепо. Смеется над всеми теми, кто лишь мечтает, а желать — боится.
Если до этого момента девушки и не старались предположить, что другая загадала, то теперь им уже было очевидно, что нынешние их мечты во многом похожи. Альберт же, не дожидаясь ответа, продолжил терроризировать сознание любящих его девушек, осознавая неправильность своего поступка, но — поневоле:
- Я умру, моя смерть неизбежна. Даже если эти звезды, все-все, превратятся в метеоры, болиды и попадают на землю, и с каждой из них вы произнесете про себя, загадаете, чтобы я жил… увы, я умру. — Почувствовав воздействие своей речи на девушек, Альберт пожалел об этом и решил как бы ни стало сменить тему разговора, даже если следующие его слова будут глупыми:
- Значит, пускай они никуда не падают, пускай остаются на своем небе и сверкают для вас.
Марину и Анну охватило мрачное чувство отчаянья, бессилия против правды, что на глазах пожирала душу любимого человека. Чувствовал это и Альберт. Он решил хоть как-нибудь поднять девушкам настроение. Но это уже было выше его сил, как показалось ему. Блеск их глаз потускнел, и хотя небо снова наполнило эти прекрасные зеркала, что не искажали правду, своими огнями, они молча смотрели вверх.
И Альберт в тот миг желал, чтобы звезды, все-все, подобно снежинкам, падали на землю, кружась, легко, играли в волосах девушек, заблудились и сияли там… Может это рассеяло бы туман действительности.
Никто больше не посмел нарушить тишину, что чуть позже охватило сердца троих. Но укрывшись от Альберта под темным покрывалом земной ночи, Марина и Анна плакали. В их сияющих, как звезды, глазах рождались огромные капли слез, отрываясь, они скатывались вниз по щекам.
Густой мрак, что, охватив часть поверхности Земли, беспечно лежал на ней, раздробляясь слабыми лучами звезд на лоскутья, был так приятен тем трем призракам, которые почти растворились в нем.
"Ну почему, почему нельзя хотя бы раз мечту превратить в реальность, - думала Анна, - и сделать так, чтобы и погасшее светило наполнилось магической силой, чтоб и моя мечта исполнилась, та, которую я загадала сегодня. И больше мне ничего не надо. Ну почему же нельзя, чтобы любимый мой жил, жил долго-долго… даже если не со мной". С детства такой близкий, вдруг он стал в ее глазах почти неузнаваемым, как же, все-таки, изменила его эта опухоль, что теперь, хоть и любил жизнь по-прежнему, но был так хладнокровен в ожидании собственной смерти, не желал жить и не делал ничего. "Да, смерть неизбежна, но как же он смирился с этим… - рассуждала Арина, как ребенок, - хотя, что ж он может? что ему еще делать? Оплакивать собственную смерть? Нет, это ведь тоже неправильно"… - не находя других мыслей в полудетской голове, чтобы расчленять, Анна пытала себя. И в прозрачных думах этой двадцатилетней девы высвечивалась какая-то еще совсем детская наивность, которая не желала, не могла принять эту правду, но, столкнувшись с ней лоб в лоб, заставляла плакать, съеживаясь. Но от чрезмерной дозы боли душа не болит, а пьянеет разум. И Анна начала мечтать о чудесах, и в ее глазах высыхали слезы.
Яркие огоньки темного неба мерцали своим девственным сиянием. Для некоторых они остаются такими блестящими и светлыми в течение всей жизни, как в тот день, когда глаза впервые с восхищением смотрят на них, и среди таинственных и своеобразных звуков ночи, кажется, слышится пленяющий голос, какая-то магическая песня, что невидимыми капельками падает, отрываясь от звезд, вниз. Было слышно, как вспыхивают и догорают эти звезды… Для других же они превращаются в безразличные и холодные точки… или же раскаленные шары и отражающие страстный, но обреченный на погибель, свет последних планеты. Но есть и такие люди — влюбленные безумцы, - для которых это огромное море красоты, это звездное небо, или же нежный, прозрачный атлас, за которым скрываются чудо-искорки.
Марина смотрела на небо, и в ее глазах сверкала вовсе не эта пленяющая, далекая реальность, что в каждом из нас. Ее мысли были оторваны от этих глубин черного космического пространства, и вместо различных мечтаний о чудесах, в ее голове бродили такие родные и знакомые портреты, и их самосожжение каплей кристально чистой слезы проявлялось в ее больших, красивых глазах, полных ночной магической красоты.
Она жалела свою мать, осознавая истинный смысл, настоящую суть этого чувства, ведь Марина понимала безвыходность положения… и разделяла (по крайней мере, она так хотела) долю отчаянья матери, ее боль. Она восемнадцать лет наблюдала, как страдает эта женщина — их мать, - а сколько она страдала до этого? Сначала дед с бабкой покоя не давали… потом болезнь младшего брата, которая поставила на колени не только самого Павла, обретшего свой упокой в объятиях холодной земли, но и их мать, которых истязала за долгие девять лет. Эта болезнь почти сломила их мужественную мать, бабушку, отца…
Так мало прошло времени с тех пор, а несчастья все еще, как град, бомбили частицы их хрупкого счастья, не давая собраться воедино, светить. Снова жизнь била так несправедливо, так больно, по сердцу их матери, которая уже забыла смысл слов, выражающих радость, а мимика ее казалась неспособной больше нарисовать черточку улыбки на сером свинце ее угрюмого лица.
И теперь смерть душит Альберта, и вонзает в него свои ядовитые когти. Что же будет с матерью, если вдруг Альберт… умрет? Еще один удар по не оправившемуся сердцу? А выдержит ли оно? "Бедная, моя бедная мамочка, - в мыслях обращалась к матери Марина, и слезы душили ее, - сердце ли бьется в твоей груди, или горит божественное неугасаемое пламя? Что же это за крест, который должна нести ты? Нет, ты не обязана… но все же ты несешь его… одна, никогда не жалуясь на боль и тяжесть, давящие на тебя…".
Приближающиеся издалека голоса не развеяли ничьих мыслей, мысли, что были так нежны, с такими усилиями были собраны, и текли по своим родным руслам, как будто житейские реалии не были для них столь ощутимыми. А голоса продолжали приближаться, и на фоне голосов спорящих подростков были слышны помехи радиоприемника. Нежный женский голос с состраданием говорил: "… донорам просим обратиться по номеру…".
Альберт не смог расслышать цифр телефонного номера, так как юноша, державший в руках приемник, переключился на другую волну, и какая-то веселая песня стала наполнять округу своим звоном. Объявление прозвучало на немецком языке, и, кроме Альберта, никто не понял и не постарался понять, о чем так грустно просил женщина.
Он присел на ковер, поднявшись внезапно, посмотрел на далекие горы, на склонах которых горел электрический свет, и со стоном лег, приняв прежнюю позу. Он не захотел ранить своих родных промелькнувшей в его голове идеей.
Но рана, полученная от пламенных языков огня, не будет болеть сильнее даже от удара ножа. Но боль и горечь собственной смерти не сделаешь слаще для тех, кто готов свою жизнь отдать ради тебя, даже если часть тебя будет жить в чужом теле, как источник жизненно необходимой энергии.
Они молчали. Альберт снова встал, подошел к краю ровной вершины холма, на котором они лежали, и сел на землю. Он глубоко вздохнул и прошептал неслышно, лишь слегка меняя мимику лица и едва колебля воздух: "Даже сейчас, когда я умираю, я не имею права причинять боль людям и отравлять память о себе".
Но все же он никак не мог смириться с мыслью, принять то, что он умирает и никому и ничем не может помочь до своего исчезновения из этого мира, помочь хотя бы не видеть его боль… Это странное чувство — невозможности помочь — проснулось в нем как страх, страх быть слабым, и преследовало его в течение нескольких дней.
Его пальцы скользили по голове, и он, как будто не чувствуя костей черепа, чувствовал, как пальцы касались мозга, скользили по темным и… жестким извилинам, без дрожи нащупывая их. Управляемые не волей Альберта, а каким-то подсознательным чувством, они искали ту опухоль, как будто хотели прикоснуться к ней, осязать ее хотя бы раз, последний раз и быть может — вырвать.
Вот, перед глазами Альберта появилась его семья: мать, отец, сестра, бабушка, появились также соседи и еще несколько человек. В отражающих истину души глазах этих людей был затуманен блеск, и из этих чистых зеркал на него смотрела немая грусть. И жаль, что эти зеркала никогда не переворачивают истинную внутреннюю картину, не искажают ее.
Альберт умирал, он чувствовал это, чувствовал, как его энергию впитывали темнота, земля, небо и те кровожадные звезды и пустой космос… Он поднялся, подошел к сестре с Анной, лег между ними. Тело становилось чужим для него, и Альберт действительно понимал тотчас, что умирает, но он также знал, что будут реветь и рыдать, убиваясь горем, оплакивать его смерть, его невосполнимую утрату. Сколько же он значил для этих людей. Но не страх выглядеть слабым или быть загнанным, а более возвышенное чувство заставляло его просто смотреть куда-то в космос, сдерживая дрожь.
Он молчал, хоть и овладевший им страх заставлял кричать… стиснул зубы, стараясь не давать страху менять его безмятежный взгляд. Звезды начали покачиваться, тая и пронизывая небо. Появившиеся на его лбу холодные капельки пота давили, и их присутствия нельзя было не заметить. Тело Альберта начало замерзать, и ему показалось, что он шепнул что-то… линии его испугавшегося взгляда застыли на молодом лице.
Две женские тени поднималось по горбу уродливого холма.
- Мама? - произнесла Марина и встала. Одна из теней, что была худее и выше ростом, тихо подошла и присела возле тела Альберта. Ее теплые пальцы прикоснулись к холодному лбу парня.
- Альберт!.. Мальчик мой!.. — крикнула женщина со страхом и взялась за голову.
И четыре тени, собравшись вокруг двух тусклых точек, начали горько рыдать. Как будто испугавшись их леденящих голосов, тьма, что наполняло пространство вокруг, словно жидкость, начала отступать, и женский рев, распространяясь повсюду, стал занимать опустевшее пространство и темноту.
Глаза покойника, в которых застыло отражение лучей звезд, глядели в далекие глубины космоса, в глубины его необъятного сердца.
2005, апрель, Калязин
Светлане Мясниковой посвящается
xent